Отзвуки исчезнувших деревень Парфинского района
29.08.2023 Администратор
#Новгородика_2023 #Отзвуки_исчезнувших_деревень
✅Наша рубрика "Работа по реализации проекта «Отзвуки исчезнувших деревень Парфинского района», который стал победителем XVI областного конкурса инновационных творческих проектов «Новгородика» в номинации "Истоки и современность"".
Публикуем материалы которые войдут в сборник "Отзвуки исчезнувших деревень Парфинского района".
Рассказ о небольшой деревне Дуплянка.
ДЕРЕВНЯ ДУПЛЯНКА ( ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ )
В крайнем доме жил Садовников Федор Алексеевич с женой Екатериной, у них было четверо взрослых детей. Федор Алексеевич в колхозе был казначеем, шорником, замечательно делал хомуты. За год до войны они перевезли дом с хутора Берёзка и как следует не успели обустроиться. Семье повезло: никто в войну не пострадал и дом уцелел. После войны в их доме была школа.
В доме №23 жил Иван Калугин с женой Екатериной, в семье было много детей. Дом очень хороший, весь утопал в зелени, сад был огромный на три родственные семьи.
Еще до войны семья уехала в Полу, жили в железнодорожной казарме, сам Иван работал на железной дороге, а дом в деревне пустовал. В войну Иван призван в армию, воевал, погиб, Жена Екатерина в войну умерла. Сын Михаил воевал и тоже погиб. Судьба остальных неизвестна.
Живший неподалеку на берегу ручья Чубурин Иван Григорьевич умер за несколько лет до войны. Жена Екатерина родом из Ольхов.
Судьба их детей трагична. Сыновья Федор, Иван, Николай и Василий все воевали и погибли. Дочь Прасковья в войну была в Ленинграде, умерла в блокаду.
Александр Чегодаев с женой Анной, жившие рядом с Чубуриным, большого хозяйства не имели. Дом небольшой, в саду росло несколько яблонь, скота не держали, были только куры, молоко покупали у соседей.
Оба работали в колхозе, была одна дочь Таисия. Хозяин был интересный человек – печник, сапожник, гармонист, сам собрал радиоприемник.
Зимой мужики и парни собирались в доме Чегодая, устраивались на полу, а он рассказывал все новые и новые сказки, мог говорить сколько угодно, хоть несколько дней подряд. Все слушают, а он валенки подшивает да плетет сказку за сказкой.
В доме №26 жил Иванов Иван Иванович по прозвищу Калган с женой Еленой, родом из Гривки. Дом был очень большой, двухэтажный, окруженный садом.
Жена в войну умерла, старший сын Николай воевал, погиб. Костя и Саша были малолетние. После войны Иван женился на Кастрадымовой Надежде из деревни Выставо, но сама она родом из Дуплянки.
Хозяином дома №27 был сын Чубурина Ивана – Федор. Дом был старинный, большой сад. Семью Федора Ивановича называли Лукахины, сам он был первым бригадиром в колхозе. Перед войной переехал с семьей в Ленинград.
Все хозяйство отошло к колхозу. В доме сначала был детский сад, а потом он пустовал. Огородом пользовались родственники.
Рядом стоял дом старшего из всех Чубуриных – Григория Григорьевича. В колхозе он состоял в правлении, был стар, в армию его не призвали.
Под №28 был одноэтажный маленький домик. Ни сада, ни хозяйственных построек, ни огорода не было. В него летом приезжала из Ленинграда старушка по имени Евгения, отчества я не помню. Прозвали её почему-то Дишка-балишка. В один из приездов заболела, умерла в г.Старая Русса, похоронена на кладбище в Кузьминском.
Иван Алексеевич Лукичев жил в доме №29 вместе с отцом Алексеем. У Ивана и жены Анны был сын Александр и дочери Антонина и Мария.
Иван Алексеевич был мобилизован, воевал, получил ранения, после войны жил в Ленинграде. Жена Анна умерла в войну. Сын Алексей вместе с Яковлевым Николаем перед войной были направлены на строительство Беломоро – Балтийского канала. Оба не вернулись.
Дед Алексей Лукич погиб все в той же Кутихе. Антонину и Марию немцы вывезли в Латвию, где они после войны и жили.
Большой сад и огород были в стороне от дома, между домами Михайлова И.М. и Панова-Иванова.
В доме №30 жили Ивановы (Тимохины). Старики умерли задолго до войны. Сын Василий также до войны не дожил. Дочь Прасковья постоянно болела, скота не держала, за трудодни работала в колхозе. Её сын Денис воевал, погиб.
За деревенскими воротами в сторону М. Калинца в доме №31 жила семья Марии Антоновны Нефедовой. В деревню переехали с хутора перед войной, обустроиться не успели.
Сына Ивана убили еще до войны. Дочь Ольга вышла замуж за деревенского Ивана Симакова. Сын Алексей работал в Поле в редакции районной газеты, мобилизован, не вернулся с войны. Младший сын Петр был душевно больным, его убили немцы.
В последнем доме по дороге в Малый Калинец жил Иван Иванович Севастьянов с женой Анной. Их семья также в 1940г. переехала с хутора Берёзка. У них было много пчел. Угощали медом всех, только приноси свой хлеб.
Старший сын Павел - страстный охотник, был председателем колхоза после В. Калугина, воевал, погиб.
Николай работал в Поле, в редакции, воевал, погиб.
Алексей был трактористом, по молодости не был мобилизован в армию. После войны были живы сын Михаил и дочери Александра, Антонина и Валентина. Во время оккупации немцы вывезли семью Севастьяновых в Латвию, в г. Екабпилс.
Началась война. Как было? Мужиков, парней позабирали, нас – на окопы. В основном пехом. Меня, Марию Петрову, Шуру Михайлову, Ивана Никифорова, Леньку Садовникова, Шурку Чегодаева, Мишку Севастьянова, Ольгу Симакову. Рыли по реке Поле и по Ловати противотанковые рвы, гнезда для орудий.
Гоняли скот с Шурой Чегодаевым и Шурой Калугиным в местечко у Боровичей (забыла название). Кое-как дошли обратно. Тут немцы вот-вот. Эвакуировать нас уже не могли. Было собрание, сход, решили всей деревней выехать во мхи. Это болото. Выехали. За нами наши солдаты поставили противотанковые мины. Во мхах устроились на сухом местечке, в ложбинке. Построили шалаши.
А в деревне остался один дед Лукич: «Немцы – тоже люди, думал он». Они пришли. Его угостили сначала шнапсом, а потом кулаком: «Где деревенские, веди к ним». Он и привел.
Мины выдержали даже наши повозки – немцы прошли. Погнали нас всех из мхов обратно в деревню, мины заставили раскрыть от дернины, потом они их все обезвредили.
Домой пришли, а там по всем нашим хоронушкам хорошо прошлись беженцы из п.Парфино и других деревень. Кто родня – остались в деревне, другие пошли кто куда. Потом вдруг немцы быстро стали отступать. Появились партизаны. Нас заставили вырубить лес – лес был вырублен до Беглова. Первые партизаны были все убиты.
А сколько убитых наших солдатиков лежало на наших «горах» – уму непостижимо. Лозгом лежали, не успевали их закапывать. Бежали, отступали наши.
Жили немцы в Малом Калинце, в Дуплянку наезжали, забирали яйца, кур, свиней: «Матка – яйка», а та в ответ: «Свои не потеряй-ка».
Старосту выбирали. Загнали всех на сход, объяснили порядки. Старостой выбрали Севастьянова Ивана Ивановича. А сроки-то какие: пришли они к сентябрю, а в ноябре уже нас выгнали из домов и деревни. Сначала выгнали Большой и Малый Калинцы в Дуплянку и тут же и Дуплянку погнали в Махлюёво. Потом в Подбелу и дальше в Кутиху.
Чуть не до Рамушева мы все переходили. Через Чапово шли к Кутихе, немец гнал. В Кутихе, в школе, было битком народу, из многих деревень. Плита одна, мама наша умудрилась встать раньше всех, испечь какую-нибудь лепешку.
22 февраля 1942г. во время атаки наших войск на деревню Кутиха погибла. Люди обосновались в школе, много людей. Наши бомбили деревню и погубили многих жителей, согнанных немцами из разных деревень. Одна бомба прямым попаданием разрушила школу.
В моей памяти сестра Мария будто уснула за партой, в красивой маминой шали. А мамы нет, я ору, все время ору: «Мама!». Что-то шевельнулось в завале: «Тут я, тут». Разгребаю завал – это не мама. Я ругаю тетку, а она оправдывается: «Ведь ты бы не стала меня тащить, кабы знала, что я не мама твоя».
И вот мамушка: «Да я здесь, доченька». Все завалено, задавлено, переломано. Мужики, кто мог ходить и двигаться, что-то пытаются делать. Ванюшка убит. Толя ранен, весь в крови, ноги сломаны, с грудью что-то. Меня швырнуло взрывом. С той поры копчик болит, и уж головушке бедной тоже досталось. Помню, как ору и все ору.
Деревню нашу взять не сумели. Много было пленных бойцов, немцы их расстреливали.
Солдатики наши – и плененные, и плутающие в надежде выбраться к своим – это тоже боль для души.
Какие были не очень раненые мужики, привели лошадь с телегой. Погрузили раненых: Аграфену Максимовну, Толика Петрова и еще взрослых мужиков. А кому ехать и куда? Немцы дали бумагу, чтобы патруль пропускал до ближайшего госпиталя немецкого. А возничим обрядили Екатерину Михайловну Петрову, а мне 16 лет.
В Дубовицах застала ночь. Патруль остановил. Куда деваться? И тут выходит из избы бабка Егориха, наша деревенская. Правда, матери моей помогал ангел-хранитель в самые отчаянные моменты. Отчаяние было велико, и зов души о помощи пронзителен, что небеса не могли не внять. Она родилась 14 октября в Покров Богородицы.
Кое-как стаскали раненых в дом. Переночевали, а утром заставили меня ехать в Кутиху за едой. Много съестного было закопано в снег. Подошла я к школе, за партой так и «спала» Манюшка. Но уже не было на ней красивой шали.
После войны кто-то из местных резанул сердце новой болью, видели дескать, как немцы повесили партизанку, девушку, Петрову Марию по всем признакам. Ну не может этого быть! А вдруг могло? Где они, кто закапывал убиенных? Я подобрала, что смогла из схороненных запасов, и обратно. С матерью проститься не успела, умерла Аграфена Максимовна, отмучилась. В канаве перед этим домом уже была закопана.
Дальше путь с ранеными в Симоново. Перед деревней – человек повешенный. Табличка: «Кто цивильный в деревню войдет, тому смерть». Что делать? Еду в деревню.
Двое немцев срывают с крыши солому. Увидали, заорали по-своему, расшвыряли с телеги раненых, забрали ведро меда, соты, крупа была манная и пшено и два больших деревенских хлеба. Опять на крышу залезли, работают.
Девчонка силится раненых поднять с земли на телегу, да где там. Вдруг показывают по дороге три немецких офицера, чины большие, судя по форме. Один по-русски спрашивает, что здесь происходит. Я ему бумажку немецкую сую. Он говорит, что госпиталь через деревню, и командует что-то немцам, что на крыше. Я рассказала, что они учинили. Те скорехонько уложили раненых и отдали, что забрали, только от хлеба было отрезано несколько ломтей, видно ели они хлеб с медом.
Офицер говорит, что надо бы раненым переночевать здесь. Но я так испугалась, что их здесь убьют, что соврала, будто в соседней деревне родня.
А конь не идет, не слушается. Офицер взял коня за узду, провел его. Я взялась погонять – стоит. Потом потихоньку пошел под гору. А там под горой, в одном километре, Росино. Никого знакомых. И вот новое чудо! Идет на встречу крестная, несет воду. Кураченкова Екатерина Васильевна, жена Калистратова Василия. Дом хорошенный, Калистратов был раскулачен. Весь дом под немцами.
В кухоньке - пристроечке полно нашего народа, но раненых уложили. Вроде бы угомонились. Входит эссесовец, в черном, при бляхе. Бумажку ему показали, он ушел. Вернулся, оказалось, он врач. Всех осмотрел. Толеньке сделал лесенку к переломам, все перебинтовал.
Мужиков взрослых велел везти дальше в госпиталь. Тут уж меня крестная не отпустила, кто-то из мужиков повез их. Тут немцы стали всех выгонять из этой кухоньки. Муж крестной выкопал и устроил окопчик. Мужики из госпиталя вернулись – их выгнали, не приняли, своих раненых много. В окопчике крестный умер. Голодали, да и немцы пробивались на скудном пайке. Они были в окружении в это время, весна-лето 1942 года.
И вот в один из дней собрали народ: немощные в одну сторону, работоспособные в другую. И погнали в г.Старая Русса. Набрали много в тюрьму. Считали. Наши бомбили. Убивало людей.
В эшелон – опять бомбёжка.
Во время одной такой паники в Литве братишку Толю увели с собой добрые люди, пожилая пара. Он и жил у них всю войну. Уговаривали потом остаться, за сына приняли, но его тянуло домой. После окончания войны его нашел брат Вася, голодого и оборванного, прислониться-то на родине было не к кому. Он получил специальность токаря, стал очень хорошим специалистом. Работал на целине, последнее время жил с семьей в Узбекистане.
Привезли в Германию, раскупили по хозяевам.Но мы с подружкой решились убежать. Поймали нас быстро. И теперь уже я очутилась в лагере.
Освободили нас союзники, показали, в каком направлении наши. Дошли. После проверки некоторых девчонок оставили ухаживать за ранеными в госпитале.
Потом отправили нас на родину в скотских вагонах.
Подружка уговаривала меня ехать на Украину. Некоторое время я жила в г.Переяславле-Хмельницком, работала в госпитале. Писала домой, вскоре меня нашёл старший брат. Он служил на Северном флоте. Некоторое время мы жили в Ваенге, потом брат демобилизовался и поехали мы на свою родину.
Деревни нет. Куда податься? В Валдае тетка разрешила приехать к ней. Так я здесь и осталась. Вышла замуж. Муж – инвалид Великой Отечественной войны. Через 15 лет после Победы от военного ранения ослеп. Умер в 1993 году. Вырастили мы сына и дочь. Есть трое внуков. У них другие условия жизни и свои переживания, но и в них отзывается наша боль и наша любовь. Родина у нас навек одна».
Источник: материалы исследования краеведа Симакова А.П. .https://vk.com/id346016379
✅Наша рубрика "Работа по реализации проекта «Отзвуки исчезнувших деревень Парфинского района», который стал победителем XVI областного конкурса инновационных творческих проектов «Новгородика» в номинации "Истоки и современность"".
Публикуем материалы которые войдут в сборник "Отзвуки исчезнувших деревень Парфинского района".
Рассказ о небольшой деревне Дуплянка.
ДЕРЕВНЯ ДУПЛЯНКА ( ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ )
В крайнем доме жил Садовников Федор Алексеевич с женой Екатериной, у них было четверо взрослых детей. Федор Алексеевич в колхозе был казначеем, шорником, замечательно делал хомуты. За год до войны они перевезли дом с хутора Берёзка и как следует не успели обустроиться. Семье повезло: никто в войну не пострадал и дом уцелел. После войны в их доме была школа.
В доме №23 жил Иван Калугин с женой Екатериной, в семье было много детей. Дом очень хороший, весь утопал в зелени, сад был огромный на три родственные семьи.
Еще до войны семья уехала в Полу, жили в железнодорожной казарме, сам Иван работал на железной дороге, а дом в деревне пустовал. В войну Иван призван в армию, воевал, погиб, Жена Екатерина в войну умерла. Сын Михаил воевал и тоже погиб. Судьба остальных неизвестна.
Живший неподалеку на берегу ручья Чубурин Иван Григорьевич умер за несколько лет до войны. Жена Екатерина родом из Ольхов.
Судьба их детей трагична. Сыновья Федор, Иван, Николай и Василий все воевали и погибли. Дочь Прасковья в войну была в Ленинграде, умерла в блокаду.
Александр Чегодаев с женой Анной, жившие рядом с Чубуриным, большого хозяйства не имели. Дом небольшой, в саду росло несколько яблонь, скота не держали, были только куры, молоко покупали у соседей.
Оба работали в колхозе, была одна дочь Таисия. Хозяин был интересный человек – печник, сапожник, гармонист, сам собрал радиоприемник.
Зимой мужики и парни собирались в доме Чегодая, устраивались на полу, а он рассказывал все новые и новые сказки, мог говорить сколько угодно, хоть несколько дней подряд. Все слушают, а он валенки подшивает да плетет сказку за сказкой.
В доме №26 жил Иванов Иван Иванович по прозвищу Калган с женой Еленой, родом из Гривки. Дом был очень большой, двухэтажный, окруженный садом.
Жена в войну умерла, старший сын Николай воевал, погиб. Костя и Саша были малолетние. После войны Иван женился на Кастрадымовой Надежде из деревни Выставо, но сама она родом из Дуплянки.
Хозяином дома №27 был сын Чубурина Ивана – Федор. Дом был старинный, большой сад. Семью Федора Ивановича называли Лукахины, сам он был первым бригадиром в колхозе. Перед войной переехал с семьей в Ленинград.
Все хозяйство отошло к колхозу. В доме сначала был детский сад, а потом он пустовал. Огородом пользовались родственники.
Рядом стоял дом старшего из всех Чубуриных – Григория Григорьевича. В колхозе он состоял в правлении, был стар, в армию его не призвали.
Под №28 был одноэтажный маленький домик. Ни сада, ни хозяйственных построек, ни огорода не было. В него летом приезжала из Ленинграда старушка по имени Евгения, отчества я не помню. Прозвали её почему-то Дишка-балишка. В один из приездов заболела, умерла в г.Старая Русса, похоронена на кладбище в Кузьминском.
Иван Алексеевич Лукичев жил в доме №29 вместе с отцом Алексеем. У Ивана и жены Анны был сын Александр и дочери Антонина и Мария.
Иван Алексеевич был мобилизован, воевал, получил ранения, после войны жил в Ленинграде. Жена Анна умерла в войну. Сын Алексей вместе с Яковлевым Николаем перед войной были направлены на строительство Беломоро – Балтийского канала. Оба не вернулись.
Дед Алексей Лукич погиб все в той же Кутихе. Антонину и Марию немцы вывезли в Латвию, где они после войны и жили.
Большой сад и огород были в стороне от дома, между домами Михайлова И.М. и Панова-Иванова.
В доме №30 жили Ивановы (Тимохины). Старики умерли задолго до войны. Сын Василий также до войны не дожил. Дочь Прасковья постоянно болела, скота не держала, за трудодни работала в колхозе. Её сын Денис воевал, погиб.
За деревенскими воротами в сторону М. Калинца в доме №31 жила семья Марии Антоновны Нефедовой. В деревню переехали с хутора перед войной, обустроиться не успели.
Сына Ивана убили еще до войны. Дочь Ольга вышла замуж за деревенского Ивана Симакова. Сын Алексей работал в Поле в редакции районной газеты, мобилизован, не вернулся с войны. Младший сын Петр был душевно больным, его убили немцы.
В последнем доме по дороге в Малый Калинец жил Иван Иванович Севастьянов с женой Анной. Их семья также в 1940г. переехала с хутора Берёзка. У них было много пчел. Угощали медом всех, только приноси свой хлеб.
Старший сын Павел - страстный охотник, был председателем колхоза после В. Калугина, воевал, погиб.
Николай работал в Поле, в редакции, воевал, погиб.
Алексей был трактористом, по молодости не был мобилизован в армию. После войны были живы сын Михаил и дочери Александра, Антонина и Валентина. Во время оккупации немцы вывезли семью Севастьяновых в Латвию, в г. Екабпилс.
Началась война. Как было? Мужиков, парней позабирали, нас – на окопы. В основном пехом. Меня, Марию Петрову, Шуру Михайлову, Ивана Никифорова, Леньку Садовникова, Шурку Чегодаева, Мишку Севастьянова, Ольгу Симакову. Рыли по реке Поле и по Ловати противотанковые рвы, гнезда для орудий.
Гоняли скот с Шурой Чегодаевым и Шурой Калугиным в местечко у Боровичей (забыла название). Кое-как дошли обратно. Тут немцы вот-вот. Эвакуировать нас уже не могли. Было собрание, сход, решили всей деревней выехать во мхи. Это болото. Выехали. За нами наши солдаты поставили противотанковые мины. Во мхах устроились на сухом местечке, в ложбинке. Построили шалаши.
А в деревне остался один дед Лукич: «Немцы – тоже люди, думал он». Они пришли. Его угостили сначала шнапсом, а потом кулаком: «Где деревенские, веди к ним». Он и привел.
Мины выдержали даже наши повозки – немцы прошли. Погнали нас всех из мхов обратно в деревню, мины заставили раскрыть от дернины, потом они их все обезвредили.
Домой пришли, а там по всем нашим хоронушкам хорошо прошлись беженцы из п.Парфино и других деревень. Кто родня – остались в деревне, другие пошли кто куда. Потом вдруг немцы быстро стали отступать. Появились партизаны. Нас заставили вырубить лес – лес был вырублен до Беглова. Первые партизаны были все убиты.
А сколько убитых наших солдатиков лежало на наших «горах» – уму непостижимо. Лозгом лежали, не успевали их закапывать. Бежали, отступали наши.
Жили немцы в Малом Калинце, в Дуплянку наезжали, забирали яйца, кур, свиней: «Матка – яйка», а та в ответ: «Свои не потеряй-ка».
Старосту выбирали. Загнали всех на сход, объяснили порядки. Старостой выбрали Севастьянова Ивана Ивановича. А сроки-то какие: пришли они к сентябрю, а в ноябре уже нас выгнали из домов и деревни. Сначала выгнали Большой и Малый Калинцы в Дуплянку и тут же и Дуплянку погнали в Махлюёво. Потом в Подбелу и дальше в Кутиху.
Чуть не до Рамушева мы все переходили. Через Чапово шли к Кутихе, немец гнал. В Кутихе, в школе, было битком народу, из многих деревень. Плита одна, мама наша умудрилась встать раньше всех, испечь какую-нибудь лепешку.
22 февраля 1942г. во время атаки наших войск на деревню Кутиха погибла. Люди обосновались в школе, много людей. Наши бомбили деревню и погубили многих жителей, согнанных немцами из разных деревень. Одна бомба прямым попаданием разрушила школу.
В моей памяти сестра Мария будто уснула за партой, в красивой маминой шали. А мамы нет, я ору, все время ору: «Мама!». Что-то шевельнулось в завале: «Тут я, тут». Разгребаю завал – это не мама. Я ругаю тетку, а она оправдывается: «Ведь ты бы не стала меня тащить, кабы знала, что я не мама твоя».
И вот мамушка: «Да я здесь, доченька». Все завалено, задавлено, переломано. Мужики, кто мог ходить и двигаться, что-то пытаются делать. Ванюшка убит. Толя ранен, весь в крови, ноги сломаны, с грудью что-то. Меня швырнуло взрывом. С той поры копчик болит, и уж головушке бедной тоже досталось. Помню, как ору и все ору.
Деревню нашу взять не сумели. Много было пленных бойцов, немцы их расстреливали.
Солдатики наши – и плененные, и плутающие в надежде выбраться к своим – это тоже боль для души.
Какие были не очень раненые мужики, привели лошадь с телегой. Погрузили раненых: Аграфену Максимовну, Толика Петрова и еще взрослых мужиков. А кому ехать и куда? Немцы дали бумагу, чтобы патруль пропускал до ближайшего госпиталя немецкого. А возничим обрядили Екатерину Михайловну Петрову, а мне 16 лет.
В Дубовицах застала ночь. Патруль остановил. Куда деваться? И тут выходит из избы бабка Егориха, наша деревенская. Правда, матери моей помогал ангел-хранитель в самые отчаянные моменты. Отчаяние было велико, и зов души о помощи пронзителен, что небеса не могли не внять. Она родилась 14 октября в Покров Богородицы.
Кое-как стаскали раненых в дом. Переночевали, а утром заставили меня ехать в Кутиху за едой. Много съестного было закопано в снег. Подошла я к школе, за партой так и «спала» Манюшка. Но уже не было на ней красивой шали.
После войны кто-то из местных резанул сердце новой болью, видели дескать, как немцы повесили партизанку, девушку, Петрову Марию по всем признакам. Ну не может этого быть! А вдруг могло? Где они, кто закапывал убиенных? Я подобрала, что смогла из схороненных запасов, и обратно. С матерью проститься не успела, умерла Аграфена Максимовна, отмучилась. В канаве перед этим домом уже была закопана.
Дальше путь с ранеными в Симоново. Перед деревней – человек повешенный. Табличка: «Кто цивильный в деревню войдет, тому смерть». Что делать? Еду в деревню.
Двое немцев срывают с крыши солому. Увидали, заорали по-своему, расшвыряли с телеги раненых, забрали ведро меда, соты, крупа была манная и пшено и два больших деревенских хлеба. Опять на крышу залезли, работают.
Девчонка силится раненых поднять с земли на телегу, да где там. Вдруг показывают по дороге три немецких офицера, чины большие, судя по форме. Один по-русски спрашивает, что здесь происходит. Я ему бумажку немецкую сую. Он говорит, что госпиталь через деревню, и командует что-то немцам, что на крыше. Я рассказала, что они учинили. Те скорехонько уложили раненых и отдали, что забрали, только от хлеба было отрезано несколько ломтей, видно ели они хлеб с медом.
Офицер говорит, что надо бы раненым переночевать здесь. Но я так испугалась, что их здесь убьют, что соврала, будто в соседней деревне родня.
А конь не идет, не слушается. Офицер взял коня за узду, провел его. Я взялась погонять – стоит. Потом потихоньку пошел под гору. А там под горой, в одном километре, Росино. Никого знакомых. И вот новое чудо! Идет на встречу крестная, несет воду. Кураченкова Екатерина Васильевна, жена Калистратова Василия. Дом хорошенный, Калистратов был раскулачен. Весь дом под немцами.
В кухоньке - пристроечке полно нашего народа, но раненых уложили. Вроде бы угомонились. Входит эссесовец, в черном, при бляхе. Бумажку ему показали, он ушел. Вернулся, оказалось, он врач. Всех осмотрел. Толеньке сделал лесенку к переломам, все перебинтовал.
Мужиков взрослых велел везти дальше в госпиталь. Тут уж меня крестная не отпустила, кто-то из мужиков повез их. Тут немцы стали всех выгонять из этой кухоньки. Муж крестной выкопал и устроил окопчик. Мужики из госпиталя вернулись – их выгнали, не приняли, своих раненых много. В окопчике крестный умер. Голодали, да и немцы пробивались на скудном пайке. Они были в окружении в это время, весна-лето 1942 года.
И вот в один из дней собрали народ: немощные в одну сторону, работоспособные в другую. И погнали в г.Старая Русса. Набрали много в тюрьму. Считали. Наши бомбили. Убивало людей.
В эшелон – опять бомбёжка.
Во время одной такой паники в Литве братишку Толю увели с собой добрые люди, пожилая пара. Он и жил у них всю войну. Уговаривали потом остаться, за сына приняли, но его тянуло домой. После окончания войны его нашел брат Вася, голодого и оборванного, прислониться-то на родине было не к кому. Он получил специальность токаря, стал очень хорошим специалистом. Работал на целине, последнее время жил с семьей в Узбекистане.
Привезли в Германию, раскупили по хозяевам.Но мы с подружкой решились убежать. Поймали нас быстро. И теперь уже я очутилась в лагере.
Освободили нас союзники, показали, в каком направлении наши. Дошли. После проверки некоторых девчонок оставили ухаживать за ранеными в госпитале.
Потом отправили нас на родину в скотских вагонах.
Подружка уговаривала меня ехать на Украину. Некоторое время я жила в г.Переяславле-Хмельницком, работала в госпитале. Писала домой, вскоре меня нашёл старший брат. Он служил на Северном флоте. Некоторое время мы жили в Ваенге, потом брат демобилизовался и поехали мы на свою родину.
Деревни нет. Куда податься? В Валдае тетка разрешила приехать к ней. Так я здесь и осталась. Вышла замуж. Муж – инвалид Великой Отечественной войны. Через 15 лет после Победы от военного ранения ослеп. Умер в 1993 году. Вырастили мы сына и дочь. Есть трое внуков. У них другие условия жизни и свои переживания, но и в них отзывается наша боль и наша любовь. Родина у нас навек одна».
Источник: материалы исследования краеведа Симакова А.П. .https://vk.com/id346016379
